Псевдоним для публичной фигуры собирался как композиция, в которой имя должно было работать до рационального разбора — через ритм, созвучие, ассоциации и символические смещения.

Сначала появилась фамилия.
В качестве исходной матрицы использовалась скандинавская руническая система. Из неё была выбрана руна Ингваз — в собственной интерпретации как знак плодородия, накопления потенциала и его последующей реализации. Так у конструируемого персонажа появилась фамилия: Ингвас.

Затем требовалось имя, которое существовало бы в созвучии с фамилией и формировало цельную, исключительную и запоминающуюся композицию.
В основу легла концепция сновидений.
Первый смысловой слой — Морфей как мифологическая фигура, связанная со сном и сновидением.
Далее происходило намеренное смещение значения через одноимённый фармакологический ряд: Морфей → морфий → изменение состояния сознания → диацетилморфин → героин.

Поскольку предполагаемый персонаж мыслился не только как автор концепции, но и как духовный лидер сообщества, требовалась фигура, символизирующая предельную — почти опасную — степень материализации его базового принципа: контроля сновидений, или, точнее, авторства сновидений.

Так возникла семантическая конструкция «Героин [гвас]», которая при фонетическом смещении собиралась в имя Гера Ингвас.
Так у автора книги появился субъект публичного действия.

Политическое поле Республики Алтай проявилось для меня почти одновременно через два разных приглашения.

Первое исходило из интеллектуальной среды. Алтайский филолог и художник, наблюдавший за моими проектами, строительством APEX, YouTube-каналом и получивший мою книгу, предложил участвовать в выборах в региональный парламент. В этом предложении я считывался прежде всего как самостоятельный субъект — человек с собственной системой взглядов, публичным языком и уже сформированной траекторией.

Второе приглашение пришло из муниципальной среды. Человек, несколько лет работавший в муниципальной системе и имевший устойчивые связи внутри района, предложил мне участвовать в местных выборах. Через него я был введён в районную партийную инфраструктуру и познакомлен с руководителем местного отделения «Единой России» и председателем районного совета депутатов.

Здесь моя функция была другой. Я входил не как самостоятельная политическая фигура, а как элемент уже существующей партийно-административной конструкции: предполагалось, что я закрою определённые задачи команды и буду представлять интересы локальной политической группы внутри своего сельского поселения.

Именно в этой точке возник конфликт.

Чем больше от меня ожидали функционального поведения внутри партийной системы, тем сильнее я начал проявлять собственную субъектность. Муниципальный вход перестал восприниматься как конечная траектория, и я вернулся к идее региональных выборов — уже не как приглашённый элемент чужой конструкции, а как самостоятельный политический субъект.

Это сразу вывело меня в другую среду: региональная власть, партийные структуры, избиркомы, муниципальные администрации и локальные элиты стали одновременно пространством доступа и системой ограничений.

Положение осложнялось тем, что я оставался трудно классифицируемой фигурой. Региональные акторы знали меня по другим контекстам — интеллектуальным, публичным, образовательным, — но не имели ясного представления о моём статусе внутри политической системы.

Эта неопределённость сама стала ресурсом.

Я сознательно усиливал впечатление, что за моей публичной самостоятельностью может стоять более высокий уровень связей и поддержки, чем было видно внешне. Это создавало дополнительное напряжение для районных акторов и позволяло занимать позицию, непропорциональную моему формальному статусу.

На встрече с будущим главой региона я использовал ту же логику. Вместо ожидаемого партийно-лояльного высказывания я сформулировал собственную позицию — содержательно важную для себя и местного населения, но поданную так, чтобы сохранить контакт и эмоционально зацепить собеседника.

Позже этот контакт получил продолжение: после этапа сбора подписей на региональные выборы я был приглашён на ещё одну встречу, где будущий губернатор сам подошёл ко мне и поздоровался.

Для районной политической среды это имело значение не только как личный контакт. Оно меняло восприятие моего положения: человек, которого на муниципальном уровне привыкли рассматривать как подчинённую функцию, неожиданно демонстрировал самостоятельный доступ к фигуре более высокого уровня.

Именно в этой среде нейминг «Ликвидатор» оказался функциональным.

Он соответствовал занятой позиции: не встроиться в существующую конфигурацию, а заявить о готовности устранять коррупционные практики, кадровую несостоятельность и несоответствие между занимаемой должностью, профессиональными качествами и этикой.

Среда предлагала мне место внутри существующей конструкции. Фасад «Ликвидатора» собирался для того, чтобы претендовать на право менять саму конструкцию.

Название «Ликвидатор» возникло не как политический бренд, а как юридический статус.

Перед входом в муниципальную кампанию мне необходимо было прекратить участие в коммерческой деятельности. Созданное мной в 2014 году ООО «МаниТач» фактически уже не вело хозяйственной деятельности, и я начал процедуру ликвидации. К моменту, когда в официальных системах и публичных материалах требовалось указывать мою должность, моим формальным статусом уже был Ликвидатор ООО «МаниТач».

Случайное административное обозначение оказалось точно совместимо с той политической функцией, которую я начинал себе приписывать.

В этот момент вокруг фигуры уже складывался определённый визуальный и поведенческий код: физически подготовленный мужчина, бритая голова, заметный шрам, сдержанная одежда, интеллигентная речь и демонстративно автономное поведение по отношению к административной и партийной иерархии.

Ключевым качеством фасада была не конфликтность сама по себе, а безапелляционность: отказ принимать формальный статус собеседника как достаточное основание для подчинения.

Одновременно слово «Ликвидатор» получило второе значение. В сельском поселении разворачивались процессы, связанные с крупным внешним капиталом, земельными интересами и попытками политической легитимации решений, которые могли входить в конфликт с интересами жителей и локальной культурой. Я занял позицию человека, который намерен не сопровождать эти процессы, а прерывать цепочки их автоматической легитимации.

Так юридический статус был переопределён как политическая функция.

От Геры Ингваса новый субъект унаследовал медийные компетенции: способность говорить, удерживать внимание, работать с образом и публичным присутствием. При этом мистическая идентичность была фактически полностью отсечена.

От бытовой идентичности Игоря Нехаева — жителя села, семьянина и частного человека — фасад также был дистанцирован.

На поверхность были выведены другие качества:

— автономность;
— высокая уверенность в собственном праве на действие;
— неподчинение неформальной иерархии;
— физическая и визуальная брутальность;
— интеллигентный и профессиональный язык;
— демонстративная близость к населению;
— неопределённость реального уровня внешней поддержки.

Последний элемент оказался особенно функциональным.

Я не раскрывал систему собственных связей и позволял окружающим самостоятельно достраивать происхождение моего статуса. Поведение, внешний вид, контакты с региональными фигурами и свободное перемещение внутри политических мероприятий создавали пространство для разных интерпретаций: федеральный центр, силовые структуры, прокуратура, политическая поддержка более высокого уровня.

Эта неопределённость увеличивала воспринимаемый вес фигуры без изменения её формального статуса.

В итоге был собран субъект, который входил внутрь политической среды как будто принадлежал ей, но отказывался признавать её правила окончательными.

Это и был «Ликвидатор».